ЛИТЕРАТУРА КИНО on-line off-line

Часть III. Справочное бюро

Беседы с музыкантами: ЮРИЙ НАУМОВ

Ю. Наумов родился в 1962 г., после окончания средней школы поступил в Новосибирский медицинский институт, из которого ушел, недоучившись всего полгода.

В двенадцать лет он впервые взял ги тару в руки и начал самостоятельно учиться играть, исполняя песни БИТЛЗ. В 1982 г. под влиянием услышанных им песен Майка Науменко Юра начинает сочинять свои песни, которые прио бретают некоторую известность в Новосибирске и служат причиной идео логических разборок. Не дожидаясь их окончания, Наумов покидает Новосибирск и обосновывается в Ленинграде, где в 1987 г. становится членом Ленинградского-рок клуба.

Блестящая самобытная техника игры на гитаре, изощренные тексты его песен-баллад, где широко используется игра рифм и аллитераций, привлекли внимание любителей. Наумов часто дает домашние концерты в Москве и Ленинграде, с успехом выступает на Ленинградских фестивалях 1987—1988 годов, на концерте памяти А. Башлаче ва в Лужниках. Чаще всего он выступает сольно с акустической гитарой, хотя в последние годы на сцене появлялся и электрический состав группы ПРОХОДНОЙ ДВОР, созданной им. Под этим же наименованием выходили и студийные альбомы Наумова: «Блюз в 1000 Дней» (1986), «Не Поддающийся Проверке» (1987), где Наумов исполня ет партии всех инструментов. В альбоме «Перекати-Поле» (1989) ему по могала группа московских музыкантов.

Альбом «Не Поддающийся Проверке» получил диплом II степени на смотре конкурсе журнала «Аврора» в 1989 г.

Несмотря на то что РД часто беседовал с Наумовым, ни разу эти беседы не были записаны на пленку, поэтому здесь дается в сокращении интервью Наумова журналу «Урлайт» (1989, № 23).

Урлайт. Твое творчество часто определяют как «пост-хиппизм». Насколько ты с этим согласен?

Наумов. Я читал о ЛЕД ЗЕППЕЛИН, что это была последняя команда эпохи хиппи и взлет ее совпал с распадом тамошней «системы». Я не переношу эту ситуацию сюда, но сходство есть...

Урлайт. Между твоим творчеством и ЛЕД ЗЕППЕЛИН?

Наумов. Между ситуациями, конечно! Я не примыкаю ни к каким неформалам, но эстетика и мировосприятие хиппи мне ближе всего. И хотя я не работал на систему как музыкант, но, наверное, моя аудитория состоит из одиночек, на которые распадается система. Может, это иллюзия, может, они никогда и не были вместе, но мое магнитное поле соотносится с ними сильнее.

Урлайт. А почему ты мало выступаешь на большой аудитории?

Наумов. Для меня флэтовые сейшена — идеальный путь, потому что здесь есть четко уловимая связь с людьми и я могу позволить такую роскошь, как самообнажение. Например, я сейчас вернулся с Украины. «Рожден, Чтобы Играть» и «Карл» идут на ура, «Дорога Назад» — увы... Пока флэтовские сейшена не запретят, я не сменю их на большие залы, несмотря ни на какие коммерчески выгоднейшие условия. Не знаю, насколько это подходит для интервью, но я пришел к выводу: на подходе к четырем сотням зал необратимо меняется,— большой зал навязывает тебе определенный стереотип поведения — либо ты наш вождь, фюрер, либо летят яйца, помидоры и пр. Одна-две такие ходки ничего, но долго ориентироваться на эту реакцию — лишь бы только взять зал, не дать ему уйти — значит идти на снижение.

Урлайт. Это относится ко всем рокерам?

Наумов. Это важно для меня. Но в принципе это важно и для Шевчука, Кинчева и остальных, потому что существует обратная связь: если для тебя успех — это буря аплодисментов и брызгающие кипятком шесть первых рядов с пятнадцатилетними, то это все не может собрать тебя как художника. Хорошо, когда есть параллельный мир, мир флэтов.

Урлайт. Как ты соотносишь свои акустические выступления и студийки ПРОХОДНОГО ДВОРА?

Наумов. Я столкнулся с печальным фактом, которого не предполагал. Я — выкормыш западного рока, и когда люди говорят, что Высоцкий — первый в России рокер, может, это и так, но у меня это вызывает сопротивление, потому что мои корни не здесь, я «вставал» от звука, а не от слова. А потом я автоматически перенес звук на слова и «прокололся», потому что критерии восприятия оказались полярны. А меня вышвырнуло на край, особняком. И когда я стал замешивать электрические альбомы, то понял, что, если на сегодняшнем допотопном звукозаписывающем уровне я сделаю самые существенные свои песни, они все равно окажутся холостым выстрелом и впредь мне следует ориентироваться на более примитивные в музыкальном отношении композиции, придерживаться баланса между звуком и словом. В этом смысле оба альбома — экспериментальные, они вызвали локальный интерес, но в целом, конечно, провалились. На что рассчитываю — подобраться к более сложным вещам, накопив опыт звукозаписывающей кухни, ведь времена, когда запись в подзаборной студии канала только потому, что песни были честные, кончились в восемьдесят шестом году. В драчке за мозги — хотим мы этого или нет,— чтобы не проиграть Малежику, мы должны срочно просечь то, что он просек давным-давно.

Урлайт. Есть мнение, что ты дерешь с Башлачева.

Наумов. Ну, во-первых, мы начали почти одновременно: я — в восемьдесят втором в Новосибирске, он — в Череповце. Во-вторых, есть только один художник, влияние которого на себя целиком и полностью подтверждаю,— это Майк.

Урлайт. Ты более богемен, он более фольклорен, но...

Наумов. ...рок вообще очень честное искусство — вспомним Макара, ему какое-то время верила вся страна. Тот же Цой — он что, неискренен, что ли? Вопрос так стоять просто не может. А богемность...

Урлайт. Уточним: искренность бывает разная — более наивная, более трезвая.

Наумов. Ах вот оно что! Так вот, богемность... Есть люди, считающие, что, если бы Башлачев еще лет шесть—восемь порубился, он был бы популярен, как Высоцкий. Наверное, не надо говорить, что это бред сивой кобылы?

Урлайт. Не надо.

Наумов. Почему?

Урлайт. Высоцкий лучше уловил время?

Наумов. Башлачев уловил его лучше всех нас. И между прочим, был изощренный художник. И язык его понимала, дай бог, одна четвертая часть. Остальные сработали по извечной российской инерции: раз все заговорили, так. может, мы, дураки, чего-то недопоняли? Это просто плебейская наша черта — невозможность адекватно воспринять художника, и жаловаться в нашей стране на это — все равно что ругать плохую погоду.

Когда я услышал его впервые, было ясно, что художник гигантский, но это было уже в ту пору, когда изменить, повлиять на меня уже было нельзя. Уже готовились миниатюры «Рожден, Чтобы Играть», «Карл», я выходил на свою эстетику, на аллитерационные ходы.

Урлайт. Не очень вежливый вопрос: есть люди, которые обламываются оттого, что у тебя в песнях часто встречается слово «мама».

Наумов. Они уже перестали обламываться от гребенщиковской «воды»?

Урлайт. Про него никто уже и не говорит.

Наумов. Ха, настанут времена — и про меня никто не будет говорить. Мой мир на этом зиждется, это моя точка отсчета. Человеку, не пришедшему к своему Богу, приходится опираться на начало пути. Мои отношения с миром во многом сводятся к моей неподготовленности, к эффекту тепличного ребенка. Я не перестаю офигевать от всего, что со мной творится. А если люди обламываются — значит, не хотят напрячь мозги.

Урлайт. Несколько удивляет, что ты среди. влияний в первую очередь указал на Майка. Хотя бы потому, что у Майка нет слова «мама» и вообще он довольно ироничен и чужд сентиментальности, разве что в самых небольших дозах — «Да Святится Имя Твое».

Наумов. Это немного плебейский подход: на самом деле влияние вовсе не предполагает внешнего сходства.

Урлайт. Но Майк на все смотрел с прищуром, и вообще концепции рокеров семидесятых и восьмидесятых разные, и ты, по-моему, ближе к первым (отсюда и «пост-хиппизм»).

Наумов. Макарович первым у нас заявил рок-героя. Кто этот герой? Кайфовый парень с сильным дидактическим потенциалом. А все остальные должны отчитываться перед ним, почему они такие плохие. И поколению конца семидесятых было очень приятно отождествлять себя с таким героем. А когда Макарович в Москонцерт ушел, какой шорох поднялся?! «А, проститутка, предал!» А почему? Да потому, что люди сжились с приятным чувством, что они — как тот герой, и когда изобретатель героя уходит в Москонцерт, то сразу хочется погромче заявить, что мы-то хорошие, мы-то чистенькие, а он — плохой, и мы его не любим.

Майк прошиб меня, потому что хоть в нем и не было того, что называется «высоким искусством», но такого колоссального сдирания кожи я не помню ни у кого. Однако его взлет оказался недолгим, потому что он нестабильный художник, а вокруг него быстро закрутились какие-то не те люди, «приносящие портвейн».

Урлайт. Кстати, каково твое мнение о московском роке?

Наумов. Московская публика достойна большего.

Урлайт. А ОТКАЗ, НЮАНС, ЗВУКИ, КРЕМ?

Наумов. Нет, не то... Я думаю, Москва подарит много крутых имен где-то в начале — середине девяностых годов. Лучшие времена Питера прошли, к концу десятилетия клуб полностью дискредитирует себя, произойдет тотальная коммерциализация всех более или менее заметных художников.

Урлайт. А провинциальная волна — Свердловск, Архангельск, вся Сибирь?

Наумов. Я думаю, колоссальное слово останется все-таки за Москвой. Надавив своих (купив Макаревича, посадив Романова и т. д.), она в течение многих лет училась у пришельцев. Пока она гонит коммерцию, но есть талантливые волчата, сидящие по квартирам, которые весь этот громадный опыт сейчас переваривают. Пройдет три — пять лет — и они о себе заявят. Я знаю человек четырех, в которых скрывается потенциал крупных художников. Я не могу сказать, что это рок в чистом виде, это какие-то пограничные области, но это не скоморошество, эти люди будут экспериментировать с электричеством. Вот, например, парень, который у меня играл в третьем альбоме,— Игорь Чумычкин. Информационная плотность сегодня уже настолько велика, что нынешние художники раскачиваются до более-менее заметных высот не за два-три года, как мы, и не за пять, как БГ и Макар, а за год-полтора. Пусть я сейчас буду голословен, но я уверен, что Москва раскрутится очень круто.

Урлайт. У тебя хорошая техника. Ты где-нибудь учился?

Наумов. Дома, больше нигде. Разве не видно, что моя техника — доморощенная? А потом, ближе к пятнадцати, по мне шарахнуло ЛЕД ЗЕППЕЛИН. Ну, и к двадцати — Майк. До этого я пытался шебуршиться к поэтам, которые что-то делают (не к книжным, а из «андерграунда», из ровесников), но ничего меня не устраивало. Неплохие стихи, но внутреннего резонанса во мне не вызвали. А так как я был тепличным ребенком, с сильными параноидальными наклонностями, то мне нашлось, что сказать. Все мое искусство сильно замешано на психопатологии, и избавиться от этого я не смогу, наверное, никогда. В принципе рокером я стал уже после того, как поступил в мединститут.

Урлайт. А что ты сам можешь выделить из своих вещей?

Наумов. Конечно, «Азиатская Месса», «Печальные Сказки», «Космос», «Частушки», «Дорога Назад». Для меня все большее значение приобретают блюзы. Чувствую, что скоро стану исключительно блюзовым музыкантом. Может быть, все, что я пока сделал, лишь прелюдия к этому. И еще мне кажется, сейчас я из эстетики рока куда-то уже выхожу.

Урлайт. Как ты смотришь на будущее рока? Уже разрешают концерты, рок перестал быть запретным плодом...

Наумов. Я думаю, что еще лет десять рок будут прижимать, по крайней мере до тех пор, пока у власти не появятся ровесники хотя бы Леннона.

< Назад | Далее > 

О себе | Фото | Видео | Аудио | Ссылки | Новости сайта | Гостевая книга ©Александр Житинский, 2009; Администратор: Марина Калашина (maccahelp@gmail.com)